СССР как страна мечты

Георгий Почепцов, для "Хвилі"

Каждая страна имеет свою мечту, которая закладывается при ее создании, включая революционное. Потом эта мечта начинает претерпевать массу трансформаций, а затем мечта ритуализируется. Она вроде бы есть, но это уже скорее символ. Может расти недовольство граждан, которое стараются перенаправить, чтобы не произошло социального взрыва. Со своей собственной мечтой страна всегда сильнее, чем с чужой. Но удержать ее не всегда удается. Мечта — это птица, которая плохо уживается в клетке.

США в шестидесятые дали молодежи уйти в психоделический рай, усилив уход от социальных проблем [1]. СССР с 1968 г. стал завершать эксперименты с «оттепелями», занявшись обратным процессом «примораживания». Ритуальная идеология никого не могла сдержать, поэтому от инструментария виртуального пространства пришлось вернуться к инструментарию физического пространства.

О. Лекманов говорит об этом переходе: «Предыдущая эпоха, условно говоря, с 1956 по 1968 год была весьма оптимистической, ее еще называют эпохой «оттепели». Время социальных надежд, когда Сталин был разоблачен, а среди интеллигенции возник миф, который многих привлекал. Совсем примитивно его можно назвать «возвращением к ленинским нормам» или «возвращением к романтике 1920-х годов». Представление было такое: пришел злодей и тиран Сталин (каким он на самом деле и был, конечно) и увел общество с того пути, по которому оно шло с Октября 1917 года. И задача страны и ее граждан — вернуться на этот путь и строить так называемый «социализм с человеческим лицом». Позже стало понятно, что проблема лишь отчасти была в Сталине и в том авторитарном варианте социализма, который он насаждал. А дело в том, что сам советский режим ничего хорошего людям дать не мог. И в 1970-е годы люди стали искать новые основания просто для того, чтобы от тоски смертной не помереть, уже не в социальных преобразованиях, а в иных каких-то вещах. Кто-то пошел искать национальное самосознание. Это и раньше было, но теперь это направление привлекло множество сторонников. Кто-то ушел в религиозные искания» [2].

Для части людей это стало временем так называемой внутренней эмиграции, возникло «поколение дворников и сторожей». Они или не могли, или избегали пересекаться с советской действительностью. Их мечта выходила за рамки предлагаемого в СССР, поэтому им легче было не бороться за нее, а уклониться.

Молодежь при этом все равно оставалась молодежью, интересующейся музыкой, танцами, любовью, и тянулась к тому, что было интереснее. Они слушали западную музыку и читали критику буржуазной философии, поскольку только так о ней можно было узнать.

По инерции и по причине того, что естественные науки никто из-за их оборонной значимости сворачивать не собирался, здесь еще сохранялось развитие и открывались новые специальности в университетах (см., например, о «реабилитации» генетики у В. Сойфера [3], а также о борьбе с ней [4]). Но в целом не молодежь, которая жила своей юностью, а старшее поколение почувствовали перемены к худшему.

СССР при этом потерял свою главную позитивную черту — быть страной мечты. Практически вся политика СССР была построена именно на эксплуатации мечты. Множество стран, сбросивших колониализм, вливались в этот поток за мечтой. Это была мечта страны. Но при хорошей мечте страны в нее вмещаются индивидуальные мечты, ведь они могут реализовываться, когда не вступают в конфликт с мечтой коллективной.

Управление мечтой следует признать базой социального управления. Мечта эфемерна, она может принимать любые формы. Недаром Голливуд называют министерством  мечты для всего мира. Коллективная мечта позволяет покорять вершины, поскольку она записана в голове у каждого. О ней уже не спорят. Она, как и миф, не поддается опровержению, поскольку тогда будут разрушены все социальные представления.

Альтернативная  мечта очень опасна для мечты коллективной. Вот мнение об одной индивидуальной судьбе, раскрывающей мечту, которая не выполнима для всех остальных: «Венедикт Васильевич Ерофеев, которого многие называют Веничкой, — собирательный образ русской мечты. Этому цельному образу исполнилось бы 24 октября 80 лет. После его смерти в 1990 году Венедикта фактически канонизировала вольнодумная интеллигенция, превратив в святого страстотерпца. По Венедикту можно изучать реальную и привлекательную духовность русского человека, бобыля и бессребреника, бунтаря и выпивохи, мыслителя и юмориста, грубого правдолюбца» [5].

По сути, именно на мечте строилось воспитание советского человека с самого детства. Мечта управляла и мотивировала на труд, который мог привести тебя и к отдельной квартире, и к машине. Это для взрослых, в мечте которых содержалось материальное. А для детей мечта была наполнена в первую очередь виртуальным.

СССР имел мобилизационную не только экономику, но и политику, когда весь позитив откладывался на потом. Говоря «лишь бы не было войны», советский человек понимал, что есть вещи пострашнее невыполнения мечты в срок. Она все равно исполнится, иначе зачем тогда жить. Интересен список 15 вещей, о которых мечтали в каждой советской семье [6]. Он интересен тем, что это все самые простые вещи, которые, по сути, и так были у каждой западной семьи. Если не у каждой, но у того же социального уровня, который человеке имел в СССР. В этом плане Союз, конечно, проигрывал, что в результате и стало причиной его распада. Победила не мечта о светлом и правильном завтрашнем будущем, а мечта о завтрашнем потреблении. Коллективная мечта осталась, но ее заменили. В результате прошлая идеологическая инфраструктура стала работать на продвижение новой мечты, более прозаической, более материальной.

У Д. Быкова есть лекция «СССР — страна, которую придумал Гайдар». И даже в названии этой лекции все равно косвенно присутствует мечта. И выбор Гайдара может обусловлен тем, что Гайдар искренен и честен в том, о чем пишет. Этот луч искренности и заставляет читателя задуматься и покориться взгляду писателя.

Быков перечисляет три составляющих советской мифологии, вписанные в нее Гайдаром, они таковы [7]:

— «у нас очень большая и очень добрая страна, которая непрерывно о нас заботится. Разумеется, она подбрасывает нам разные испытания, но она всё время зорким отеческим глазом за нами следит и в критическую минуту спасёт»,

—  «Гайдар любит не просто войну, Гайдар любит творческого, книжного, задумчивого, романтического ребёнка. Ребёнка, который совершенно не приспособлен к жизни, который приспособлен к войне, а на войне умеет только одно — очень быстро погибнуть за правое дело. Так вот, этот книжный, романтический ребёнок и есть настоящий герой Гайдара, потому что он в Гайдаре сидит очень глубоко»,

— «Гайдаровский мир полон добра, как это ни странно, причём абсолютно щедрого. Вот идут эти несчастные отец с дочерью, которых, по сути, выжила из дома противная Маруся в «Голубой чашке»: во-первых, она обвинила их в разбитии голубой чашки, а во-вторых, у неё любовь с полярным лётчиком, а автор — явный аутсайдер. Что же они делают? Они собирают букеты и бросают их кому-нибудь. Вот едет старуха на подводе, она сначала думает, что в неё бросили что-то плохое, но потом, увидев, что это букет полевых цветов, она улыбнулась и бросила им три больших огурца, которые они обтёрли и положили в полевую сумку. Вот это наслаждение внезапной щедростью, сторож в «Чуке и Геке», который приносит зайца, или постоянно возникающие в школе крошечные чудеса, какие-то добрые и внезапные подарки суровых людей или просто перемигивание и улыбки людей, которые чувствуют свою обречённость, но в последний момент пытаются подать друг другу руку, — это очень у Гайдара живо».

Понятно, что кто-то может назвать другие составляющие советского мифа. Но этот миф в любом случае, несомненно, был. И когда он начинал расходиться с действительностью, он еще сильнее акцентирует мечту, на которую все надеялись.

Интересно, что все же мир мечты не может уйти из жизни человека, даже когда она противоречит действительности. И чем человек моложе, тем роль мечты для него важнее. Именно поэтому первые послереволюционные годы были наполнены мечтами, которые реализовывались в разные виды энергии, особенно в сфере искусства, которая сама по себе ориентирована на нестандартность и креативность. И здесь эти характеристики хорошо вписывались в мечту строительства нового мира.

У Быкова есть и такое описание советского мифа/мира: «Ужасный мир, но всегда на страже кто-то прекрасный. Вот эта мерещившаяся в ней всем в детстве почему-то ночная огромная страна, в которой башнями одинокими сторожевыми высятся караульные вышки, но это не зэков охраняют, что вы, это охраняют границы. Это то, что Евгений Марголит так точно назвал тотальным психологическим прессингом 30-х, тотальным неврозом, который мог разрешиться только войной. Да, это было, но есть и какое-то ощущение надёжности от самолётов, летающих над этой ледяной равниной, отважных лётчиков, которые летят на полюс, всех этих поездов с красными звёздами, которые куда-то мчатся. И как хорошо чувствовать, что мы все оплетены этой сетью!».

Это постоянное покорение разных вершин как закон жизни человека тоже был вписан в советскую мифологию. Все жили завтрашним днем, не обращая внимания на недостатки дня сегодняшнего. Но завтра почему-то никак не приближалось. Старели и умирали старые мечтатели, и на их место приходило новое поколение, которое ждали те же перспективы.

Д.Быков также цитирует слова М. Розановой: «Советская власть делала много отвратительных дел, но говорила при этом удивительно правильные слова, которые воспитывали удивительно правильных людей».

Это важная и значимая характеристика СССР.  Пропаганда могла быть пропагандой, но при этом ее результаты оказывались на порядок лучше, чем это кажется из сегодняшнего дня. Частично это связано с тем, что при любой пропаганде — тоталитарной или демократической люди продолжают жить своей жизнью: расти интеллектуально и физически, влюбляться, заводить семью, то есть вести жизнь, параллельную любой религии или идеологии.

Советская мечта была правильной. Например, на каждой первомайской открытке были слова абсолютно правильные слова — МИР. ТРУД. СЧАСТЬЕ. Это как олимпийский девиз — БЫСТРЕЕ. ВЫШЕ. СИЛЬНЕЕ. Но любую мечту не так легко реализовать. А может, в этом и состоит суть мечты — задавать такую планку, которая будет трудно достижимой. Когда и если мечты реализуются, они становятся ненужными.

В разные исторические периоды мечты меняются. Период «оттепели» принес смену мечты советского человека, как, кстати, и период перестройки. Оттепель позволяла раскрывать человеческое, близкое, домашнее. С мирного варианта фронта людям разрешили вернуться домой. Даже западные идеологические противники вдруг стали не так страшны, как раньше, и как они станут страшны снова потом. Мы можем представить себе такой образ нашей истории, когда в комнате время от времени выключают свет, и тогда все тени вдруг становятся страшными. Но стоит включить свет, и все страхи проходят.

Вот так и любая советская оттепель была периодом временного включения яркого света. Как у Шварца: «Когда-нибудь спросят: А что вы, собственно, можете предъявить? И никакие связи не помогут сделать ножку маленькой, душу — большой и сердце — справедливым». И исходя из нашей теме в советское время именно связи могли помогать реализовывать частную мечту.

Б. Окуджава, который сегодня рассматривается как одно из лиц оттепели пишет: «Россия никогда не уважала личность. Постепенно это появляется, конечно… вот я захожу в угловой магазин — и продавцы мне улыбаются. Откуда взяли? Из фильмов. А что касается шестидесятников — я вообще-то не очень хорошо понимаю это слово. «Шестидесятники». Я думаю, что это небольшая группа людей, чья общественно-полезная деятельность началась в пятидесятые годы. Интеллигенция. Интеллектуалы. Мыслящие люди. Люди, у которых был не протест против коммунизма вообще, а был протест против искажения этой замечательной идеи. И когда появился в Чехословакии социализм с человеческим лицом, все очень приветствовали. Это было замечательно. Мы не бросали бомб, не сидели на баррикадах. Нет. Ничего этого не было. Года два тому назад начали усиленно шестидесятников поливать помоями, говорить, что мы не сопротивлялись, что мы болтуны… Я думаю, что шестидесятников нужно судить по законам их времени. А не по сегодняшним законам. Это все равно, что Пушкина судить за то, что он был крепостником. Конечно, шестидесятничество внесло свою лепту в дух общества. Конечно. Оно научило людей, заставило задумываться, пусть не соглашаться с шестидесятниками, но задумываться. И я думаю, что во всем, что происходит сейчас, есть маленький, маленький элемент влияния шестидесятников. Конечно, есть. Мне хотелось бы так думать…» [8].

Многие десятилетия, которые жил СССР, имели разные периоды и затронули несколько поколений. Это была жизнь, которой жили все. Если сегодня главные описания того времени идут с помощью слова «тоталитарный», то тогда этого слова не было, поскольку это была жизнь, и другой жизни человеку не дают.

Е. Марголит видит «слом» СССР намного раньше, чем это делают другие. Он пишет: ««Социалистический» — это время и пространство, где все это возникало, развивалось и умерло лет через 50 после возникновения. Отнюдь не с развалом СССР, а где-то в начале семидесятых годов, когда умер миф, который это питал. Вопрос — что он питал? Это коллективистский миф идеального общества. Он возник благодаря историческому катаклизму — революции — и создавался людьми, которые революции были всем обязаны. Поколением детей, которым было чуть за 20. Они были поражены тем диапазоном возможностей, что перед ними внезапно открылись, и выбором средств самореализации. Вот они выстраивали этот образ. Идеальный социализм действительно был воплощен в жизнь — в кинематографе. Вопрос в том, что он собой представлял? Помнишь, в «Конармии» у Бабеля маленький еврей Гедали объясняет: я тоже за Интернационал, «я хочу Интернационала добрых людей, я хочу, чтобы каждую душу взяли на учет и дали бы ей паек по первой категории. Вот, душа, кушай, пожалуйста, имей от жизни свое удовольствие». Это признание равной ценности каждой человеческой жизни — абсолютно гуманистический идеал — легло в основу советского кино и его сюжетостроения. Отсюда революционный слом иерархии героев на протяжении всего существования советского кино. Отменяется деление на главных и второстепенных, вот чем поразительно наше кино от «Броненосца «Потемкина» до фильмов Алексея Германа» [9].

Кстати, первая оттепель для него это 33-34 год, когда возникли проблески либерализации: исчезли политотделы МТС, отменены карточки, вернулись многие бывшие оппозиционеры. Но в октябре 1934 убивают Кирова, и все заканчивается.

 Марголит говорит о модели идеального общества в советском кино: «Это модель державная, она воспроизводит модель государственного механизма, который превыше всего, где человек не более чем винтик и есть вождь, который стоит у руля. Именно [кино] делало человека исполняющим обязанности героя. Вот это ужасно, «когда страна прикажет быть героем, у нас героем становится любой». То есть «прикажет», а твой личный выбор здесь уже не нужен, немыслим, предосудителен» [9].

Марголит справедливо говорит, что мы все еще погружены и серьезно в советское прошлое, которое нас не хочет отпускать: «Думаю, он будет развиваться тогда, когда советская действительность станет наконец историческим прошлым, когда с ней перестанут сводить счеты. Мы никак не выберемся из советского периода, счеты с ним сводим, это уже бесстыдство в определенном смысле, которое является свидетельством нашей незрелости. Мы никак не можем вырасти, стать зрелыми по отношению к своему прошлому. Это еще одно из несчастий русской истории и одна из важнейших тем Кончаловского, незрелость народа, который всегда чувствует себя сыном матери-родины и вождя-отца»  [9].

Правда,  Марголит забывает о том, что у нас и не было другого прошлого. У нас нет выбора, чтобы сказать, что другое прошлое было лучше.

Коллективная мечта в стабильном обществе удерживается с помощью разных медиа. В 19 веке — это был роман, в 20 — кино и песня, в 21 — телесериал. Кстати, отсюда роль в развале СССР, которую сыграли Битлз и даже Шарль Азнавур, поскольку они были чужим запретным плодом, которые легко побеждали советских конкурентов во времена отдыха. В официальном плане советская песня как проводник патриотизма не имела себе равных.

Основные проводники идентичности, которые несут в себе для массового сознания нужные модели религии, идеологии, социального поведения можем объединить в следующую таблицу, куда добавим еще и интернет как позволяющий создавать новый тип идентичности вне национальных границ:

ВРЕМЯ ОСНОВНОЙ НОСИТЕЛЬ ПРИМЕЧАНИЕ
XIX век Роман Зафиксированы случаи, когда люди кончали жизнь самоубийством, после такого поступка героя романа
XX век Кино и песня Кино и песня несут «легкие» в плане усвояемости месседжи
XXI век Телесериал и соцмедиа Интернет политически был придуман для увеличения голоса «слабых»,поэтому соцмедиа могут  работать с минидентичностями

Советский фильм и советская песня в формировании мечты сыграли большую роль, которую мы по сегодняшний день до конца не осознаем. Кстати, если мы перекладываем на визуальные коммуникации вместо вербальных создание мечты, мифов и героев, то у нас возникают другие возможности и иные ограничения. Герой теперь четко связан с конкретным физическим обликом. Чапаев теперь может быть только таким и никаким другим он быть не может.

Т. Дашкова раскрывает идеологические основы советской кинокомедии: «К середине 1930-х годов самым значимым жанром советского кинематографа стала кинокомедия. Был взят курс на производство массовых фильмов «легкого жанра» и выдвинут лозунг «Поучать развлекая». Предполагалось, что именно комедии — а лучше музыкальные комедии о «советском настоящем» — будут воспроизводить и транслировать в массы нормы и ценности новой советской культуры. Среди этих ценностей, наряду с пропагандой благотворной роли коллективного труда, должны были показываться и новые отношения между мужчиной и женщиной. Причем в ситуации активного утверждения равенства полов роль основных пропагандистов нового социального порядка должны были взять на себя именно женщины — главные героини советских кинокомедий. Их внешняя привлекательность и трудовая активность должны были придать дополнительную ценность транслируемым идеям и моделям поведения» [10].

И еще: «Советская специфика в кинокомедиях возникает за счет того, что на традиционную любовную линию накладывается сюжет трудового становления: фильм строится как постепенное перекодирование любовной линии — в трудовую. (Заметим, что многие из указанных здесь и далее особенностей можно обнаружить и в других, некомедийных фильмах сталинского времени). В рамках сюжета развитие любовных отношений происходит параллельно с повышением социального статуса героев. Например, в начале фильма «Светлый путь» героиня Любови Орловой работает прислугой в богатом доме, а герой Евгения Самойлова — инженером: налицо статусное несоответствие. По ходу сюжета героиня проходит все стадии социального становления: работница — передовичка — стахановка — орденоносец — и к финалу даже превосходит своего избранника по статусу. Отныне они достойны друг друга: они встречаются на ВДНХ, в знаковом месте советского кинематографа, и застывают со счастливыми лицами на фоне «Рабочего и колхозницы»»

Кстати, Советский Союз имел достаточно распространенный в кинообраз нехорошего бюрократа. Это немного удивительно для командно-административной системы, которую построили. Вот негативного образа коммуниста, как мне кажется, не было, а бюрократ был.

В другой своей работе Дашкова подчеркивает: «Я больше всего занимаюсь кинематографом 30-х годов, и могу вам сказать, что повседневная жизнь и бытовые практики в кинематографе этих годов представлены очень скудно — очень мало показывается вещей, связанных в повседневной жизнью. Очень много показывается работы. Очень много показывается коллективного досуга. Любовные отношения тоже коллективный характер носят. Это обычно сидение на лавочке или гуляния в парке культуры. Эта частная жизнь максимально сведена на нет в советском кинематографе 30-х, это продолжается вплоть до смерти Сталина» [11]

Советский Союз оказался реально разорванным между коллективной и личной мечтой. Поскольку они, как оказалось слабо уживались вместе, приходилось применять жесткие и мягкие методы по введению коллективной мечты средствами искусства. Такой была прямая и косвенная роль публицистики в разных сферах — кино, литературе, искусстве. Людей нельзя было загонять смотреть, читать, слушать, поскольку эти сферы в отличие от идеологической лекции имели коммерческую составляющую. На плохой фильм люди не шли, он мог найти свое  место только на телеэкране.

Ю. Сапрыкин делает важное замечание по поводу советской повседневности: «Поздний Советский Союз — это время, когда по типу потребления люди все больше оказываются в какой-то, что ли, буржуазной парадигме. У людей оказывается собственное жилье, свободное время. Эпоха ударного труда, лишений, связанных с коллективизацией, войной, послевоенным временем, сменяется относительной стабильностью. Труд, который поглощает все время и все силы человека, во многих случаях сменяется восьмичасовым, не очень обременительным рабочим днем на производстве или в каком-нибудь проектном, научно-исследовательском учреждении. Это время и это частное пространство, которое у людей появляется, становится все более важно заполнить предметами, вещами, бытовыми удобствами. Но планово-распределительная экономика совершенно не заточена под производство товаров «народного потребления», как это тогда называлось, — для нее это какой-то побочный продукт больших, военных, сырьевых производств. Возникает конфликт, на стыке которого рождается совершенно особое отношение к вещам, о котором людям, его не заставшим, наверное, слышать все более и более дико» [Там же]

Кино оттепели впервые включает в свой киноязык повседневность, до этого не имевшую право появиться на экране. Об этом пишет Т. Дашкова: «Конструирование «реальности» начинает осуществляться не только на визуальном, но и на вербальном уровне: в «оттепельных» фильмах звуковое пространство организуется при помощи введения в звуковую дорожку фильма городских шумов, нечетких обрывков разговоров, сменяющих друг друга фрагментов радиопередач (наиболее наглядный пример — начало к/ф «Июльский дождь»). Но, безусловно, самым ощутимым изменением в киноязыке оттепельных фильмов является репрезентация повседневности: «реальность» конструируется за счет намеренного показа бытовых деталей и повседневных практик. Прежде всего это касается появления на экране элементов «неприкрашенной жизни»: бедных и неухоженных коммунальных квартир (например, к/ф «Когда деревья были большими»), обветшалых деревенских домов и бытовых построек («Тугой узел», «Председатель»), времянок и вагончиков сезонных рабочих или строителей («История Аси Клячиной…», «Строится мост»). Столь же непарадно выглядят и персонажи, действующие в этих неприглядных интерьерах: уставшие, небритые, неопрятные, часто плохо одетые, — причем потрепанный вид и хмурый взгляд отныне могут принадлежать и положительному персонажу» [12].

Кстати, оттепель еще не знала дня победы как парадного праздника, которым Россия сейчас пытается закрыть бреши идеологии. Этот праздник как обязательный официоз пришел вместе с Леонидом Брежневым в 1965 г.

Всеобщая дефицитность приводила к особому, можно сказать «благоговейному», отношению к вещам. Их надо было доставать, для чего человек должен был иметь еще один круг связей, замыкавшийся в конечном счете на работниках торговли.

Западные пластинки и наши пластинки с западной музыкой, а сюда попадали даже югославы, тоже были страшным дефицитом. В музыке труднее найти идеологичность, она не требует перевода, поэтому вхождение западной музыки было другим, чем вхождение текстов. Хорошо контролируется то, что может быть просто отконтролировано.

Л. Брусиловская характеризует эту музыкальную интервенцию следующим образом: «Была еще одна область искусства, которую можно смело назвать и областью жизни; по степени воздействия на умы и поведение молодежи она не уступала кино и имела такое же, «трофейное» происхождение. Речь идет о классическом американском джазе, проникшем в СССР через трофейные радиоприемники и ставшем для многих из поколения шестидесятников чем-то вроде религии. В сознании прозападно настроенной послевоенной молодежи джаз занял такое значительное место, что к нему в партийно-советских и комсомольских органах отнеслись, как к стихийному бедствию. Американский джаз проник в СССР в конце 40-х годов через радиостанцию «Голос Америки», которая каждую ночь передавала специальную музыкальную программу «Час джаза». Множество молодых людей – обладателей трофейных немецких, японских и иных радиоприемников – переписывали мелодии на допотопные магнитофоны, чтобы затем размножить их на старых рентгеновских пленках (в виде самодельных гибких пластинок). Возник новый вид подпольного бизнеса – «джаз на костях» (или «джаз на ребрах»), а с ним и новый тип своеобразного музыкального «всезнайки», который, не выезжая из родного Ленинграда или Москвы, мог так обстоятельно рассказать о событиях, произошедших в мире джаза за последнюю неделю, словно сам присутствовал на концерте Диззи Гиллеспи или Чарли Паркера где-нибудь в Гринвич-виллидже…» [13].

В том числе и по этой причине ресурсы вкладывались и внимание уделялось советской песне. Советская песня была мощной виртуальной защитой, выстроенной вокруг СССР и его идеологии. Она снова выступала в роли метапропаганды, поскольку обладала характеристиками косвенного,а не прямого воздействия: афористичностью, развлекательностью, массовостью, эмоциональностью.

Песня позволяет работать как на официальном завышающем ситуацию уровне, так и на неофициальном, приближенном к человеку, на уровне рациональном, но и на уровне эмоциональном. Любое торжество использовало советские песни.

У С. Кургиняна есть интересное сопоставление Пахмутовой и Высоцкого: «Если сравнивать Высоцкого с Пахмутовой, то нельзя не признать — у Высоцкого дух борьбы довлеет над остальным. А у Пахмутовой всё совсем по-другому. Принимаю все оговорки по поводу эволюции Высоцкого. Но не могу отделаться от мысли о том, что и проблематичный Высоцкий, и еще более проблематичный Цой рано ушли из жизни еще и потому, что кому-то надо было изгнать дух войны из советского общества, за советскость которого вот-вот надо было начать воевать, подключаясь к каким-то генераторам смыслов. Пусть даже и таким неоднозначным, как вышеназванные. Кому-то надо было, чтобы этих генераторов духовно-воинских смыслов в советской культуре вообще не было. Ну так их и не стало! Это было не так трудно сделать. Пара точечных изъятий — и всё оказывается лишено этого духа начисто» [14].

Но это в некоторое роде типичное наблюдение над другим — над инструментарием стабилизации и дестабилизации. Совершенно естественно, что любое государство, будь оно демократическим или тоталитарным, будет работать на стабилизацию всеми имеющимися у него методами. А их у него достаточно много. Это и образование, это и литература, и искусство, это наука — на одном полюсе, а на другом спецслужбы, идеологи и журналисты.

К . Кинчев из группы «Алиса» говорит: «Участником развала СССР я себя признаю. А вот то, что я делал это осмысленно и с желанием революционера — нет. Мы жили стихийно, и наш образ жизни не вписывался в образ жизни строителей коммунизма.  […] Мы были обречены на то, что имеем сейчас. Хотя есть определенный прецедент с Китаем, который достаточно ровно миновал переход от тотально упертого коммунизма к обществу какого-то другого вида. Но там психология у людей другая, для нас это невозможно» [15].

Популярные песни несут в себе несколько пластов содержания. Вот попытка интерпретации хита группы Queen: Судя только по тексту песни, ее лирический герой поет про невыносимые любовные отношения («Я не могу вынести то, как ты меня любишь» / «Я хочу освободиться от твоей лжи»), от которых он хочет избавиться, но не может. Мнение некоторых фанатов изменилось после выхода клипа — в нем Меркьюри и остальные участники Queen предстают в женских париках и платьях. Музыкальное видео хорошо приняли в Великобритании, а вот в США телеканал MTV отказался его транслировать: консервативные американцы могли не понять мужчин в колготках, поющих «я хочу освободиться». Благодаря клипу (а также слухам о нестандартной сексуальной ориентации Меркьюри) песня стала очень популярной в ЛГБТ-сообществе, представители которого увидели в ней призыв или желание совершить каминг-аут. Хотя, по словам барабанщика Роджера Тейлора, музыканты просто решили повеселиться и развеять образ напыщенных рокеров, авторов пафосных композиций Bohemian Rhapsody и We Are the Champions. Они решили переодеться в персонажей популярного в Великобритании ситкома «Улица Коронации». «Группа снимала серьезные, эпические клипы до этого, и теперь хотела немного пошутить и показать, что может смеяться над собой», — объяснял Тейлор. В США это телешоу не было настолько известно, поэтому клип с Меркьюри в обтягивающей юбке американцы восприняли как гимн трансвестизму» [16].

Интерпретационная составляющая песни тоже важна, поскольку в послереволюционное время события происходили столь стремительно, что следовало менять не только информацию тактического уровня, что делает газета, но и стратегического — знания, что также менялось с достаточной частотой, что ярче всех описал Оруэлл, а примеры дала советская действительность, когда даже из энциклопедии приходилось вырывать страницы и сдавать их под расписку.

Песня тоже была таким промежуточным звеном тактически-информационного порядка. Например, первый комсомол в качестве своего образца имел Троцкого: «Среди комсомольской молодежи Троцкий был невероятно популярен. Из Гражданской войны он вышел в ореоле победителя, создал Красную армию, разгромил контрреволюцию, чем спас молодую республику Советов. В отличие от других героев Гражданской войны, таких как Буденный или Ворошилов, Троцкий был близким соратником Ленина, видным теоретиком коммунизма, романтиком и страстным оратором. И он был евреем, а в руководстве комсомола евреи тогда преобладали. Нетрудно понять, почему именно Троцкий стал примером для подражания молодежи, которая ждала полнокровной духовной и политической жизни. На школьных тетрадках печатали его портрет и фразу: «Грызите молодыми зубами гранит науки». Поэт Александр Безыменский писал: «Я грудь распахну по-матросски и крикну: “Да здравствует Троцкий!”». «Молодежь — вернейший барометр партии — резче всего реагирует на партийный бюрократизм, — считал Троцкий. — Секретарскому бюрократизму должен быть положен предел… Демократия должна вступить в свои права, без нее грозит окостенение и вырождение». На V съезде комсомола Троцкого приветствовали стоя, а на пленуме ЦК РКСМ по случаю пятилетия организации под восторженные крики «Ура!» ему присвоили звание почетного комсомольца» [17].

Когда комсомол становится под знамена Сталина, то естественно это потребовало смены всего. Такие смены «правды» ведут к определенной шизофрении массового сознания, когда вчерашние знания уже не знания, а ложь, к тому же запрещенная для упоминания.

Патриотизм естественным образом поднимает наверх успехи, пряча не всегда приятные характеристики, которые с ними связаны. Так, например, на стороне успеха создания атомной бомбы был И. Курчатов но не было тех, кто сделал львиную долю этой работы совсем другими методами. Под ними мы имеем в виду научно-техническую разведку, о чем заговорили на десятилетия позднее: «Удостоенные звания Героев России в 1996 году советские «атомные» разведчики В.Б. Барковский, Л.Р. Квасников, А.С. Феклисов, А.А. Яцков, а также Морис и Леонтина Коэны работали со своими агентами с 1943 по 1950 год. Результаты их работы помогли советским ученым избежать ошибок в поисках правильных путей в работе, сократить время создания собственного ядерного оружия на 5–8 лет, а также сэкономить огромные материальные ресурсы. В нашей стране эти сведения долгое время оставались строго охраняемым секретом. И только 8 декабря 1992 года в газете «Известия» академик Ю.Б. Харитон открыто признал: «Первый советский атомный заряд изготовлен по американскому образцу с помощью подробных сведений, полученных от Клауса Фукса и других агентов»» [18].

И все равно движение вперед было существенным. СССР — это как бы конструирование страны, при котором были правильные и неправильные решения, а некоторые вообще смертельно опасные. И поскольку на идеологию никто особо не покушался, диссиденты концентрировались на этике, невыполнение советских законах, то квази-идеологией уже в брежневский период стали литература, кино, искусство, где выискивались намеки и следовали наказания. Но наказание высылки за границу или, наоборот, запрета на поездки не идет ни в какое сравнение с тюремными сроками сталинского времени.

Сегодня в устах Ф. Бобкова, например, все это выглядит достаточно мило, но система действительно держалась на жесткости. Вот для примера изложение интервью Бобкова на телеканале «Дождь»: «Разговоры об эмиграции Бродского и Солженицына, ссылка Сахарова, богатая тюремная история советской литературы. Те вещи, которые считаются общеизвестными, в устах Бобкова превращались в результат закона сохранения энергии: Бродский сам уехал (был бы талантливым поэтом — ужился бы и в СССР), Сахарова не сослали, а спасли от прозябания в американском посольстве — там к тому времени уже сидели несколько человек “помельче”. Солженицын, наконец, дрянь, а не писатель, хорошо, что уехал. С остальными-то “сидели, говорили, хорошо было”. С Сахаровым тем же — много “болтали о том, о сем”. Во всех острых вопросах Бобков уходил в отказ, мол, давно это было, а в остальном придерживался партийной линии. Вот, у Владимира Путина есть “линия, которую стоит поддерживать”. Отказывая в таланте Бродскому и Солженицыну, Бобков немного напрягся — трость ритмично застучала по столу, — а потом неожиданно расслабился и начал рассказывать, какие хорошие у него были отношения с Мстиславом Ростроповичем и Галиной Вишневской (до их эмиграции, разумеется, потом уже начались трудности). Даже улыбнулся — только маятник продолжил отчетливо отбивать невидимые секунды» [19].

С точки зрения Ф. Бобкова совершенно естественно представлять себя спасителем отечества, так что в этом нет ничего удивительного. Но на него, несомненно, по-другому посмотрят диссиденты, начиная, например, с С. Глузмана. Но и, по сути, именно КГБ удерживало СССР от развала, когда же пришла иная команда, система рухнула. Гипотетически можно себе представить, что подталкиваемая экономическими причинами, как страны, так и меркантильными интересами многих руководителей, желавших получить в свои руки и своих детей то, чем руководили, система могла рухнуть раньше. Но судя по сегодняшним результатам, особых различий бы не было. Власть и деньги все равно перехватили бы те, кто и так стоял рядом с ними, только управляя более скрытно и без права на перекачку государственной собственности в личную.

В области литературы, кино и искусства, а также науки, Советский Союз несмотря на сложности все равно показывал хорошие результаты. И, возможно, из-за этих результатов КГБ не столько боролось с известным лицами в этой сфере, сколько пыталось перетащить их временно (в конкретных текстах, постановках, фильмах) на свою сторону. И это было определенным приемом выпускания пара, позволявшим системе выглядеть не только плохой, но иногда и вполне приличной в глазах и своего населения и Запада. Так что в стране все время существовало два взгляда на все: «свой» и «чужой».

Такой разрешенности не было в сталинское время, когда все мечты и надежды должны были быть одинаковыми. Все должны были строить коллективное счастье, личное счастье при этом оставалось факультативным. Хотя несемейному человеку было трудно поехать даже в соцстрану, а парткомы разбирались только в разводах.

При этом Д. Быков парадоксально заявляет: «Мне кажется, что поколение, выросшее при Сталине, в эпоху террора, было блистательное поколение. Я много раз об этом говорил. Я думал всегда об этом парадоксе. Почему страшное время террора породило гениальное поколение сверхлюдей – и Нагибина, Галича, Когана, многих погибших, героев «Июня», условно говоря. А поколение 70-х, таких интеллектуально свободных, породило такую, опять же, жидкую слякоть, которая и проворонила все завоевания свободы. Потому что важен, еще раз говорю, не вектор, а масштаб, важна цельность. Вот время Сталина было эстетически цельным – это была полноценная мерзость. Время Путина сейчас отковалось тоже в абсолютную эстетическую цельность, с 2014 года это уже беспросветный совершенно мрак. И в этом мраке отковываются совершенно выдающиеся личности, именно из духа противоречия. Понимаете, время вялое, дряблое, половинчатое отковывает половинчатых людей. А у нас в эстетической цельности нынешней вырастают люди настоящие. И я их много вижу, их будет еще больше» [20].

Есть эстетика революции и эстетика застоя. Но важным вопросом остается, сколько людей будут исповедовать ту или другую в данный период времени, поэтому столь важны как процессы мобилизации населения, так и процессы его демобилизации. Эстетика революции приходила к кратковременной власти в Париже, Праге и Пекине. Но их заглушили военные марши. Именно поэтому столь важны министры обороны, по крайней мере в соцстранах. Маршала Жукова снимали в 1957 г. В том числе и за слова, что танки пойдут, только когда он скажет (и – туда, куда он укажет). «Оказывается, – возмущался Анастас Микоян, – танки пойдут не тогда, когда ЦК скажет, а когда скажет министр обороны! … Такое заявление может сделать только человек, который считает, что нет никакой Коммунистической партии в Советском Союзе… Это делают в Латинской Америке, в странах, где коммунистическая партия в подполье, а не у власти, где всякие хунты-мунты!» (цит. по [21]). Как видим, А. Микоян не зря пережил всех генсеков…

Сегодня постсоветское пространство проходит очередной этап трансформации, который каждый раз состоит в подлаживании под очередную власть и ее модель мира. Возможно, эта модель мира не так и плоха, но что-то она часто меняется с каждым новым президентом.

Обычную модель советской литературы и медиа можем описать словами А. Гладилина: «Нам запрещалось описывать жизнь такой, какая она есть, и предписывалось писать о том, какой она должна быть. И называли это соцреализмом» (цит. по [22]). Все это набор идеальных картинок, которые должны описывать действительность, но это удается не всегда. Они скорее не описывают, а программируют нужный вариант действительности, осуществляя свой прессинг на массовое сознание.

Даже эти слова припева советской песни, которую исполнял еще Л. Утесов, демонстрируют ее статус:

«Нам песня строить и жить помогает,

Она, как друг, и зовет, и ведет,

И тот, кто с песней по жизни шагает,

Тот никогда и нигде не пропадет«.

Просто в брежневский период произошел частичный переход на западную поп-культуру, когда сначала была реакцию только на музыку без понимания слов, а потом и слова стали понятны. И все это затем окончательно оформилось в перестройку при переходе на западный вариант политики и культуры. Молодежь же душой и своими мечтами была уже на Западе, осталось только подключить к ней и старшее поколение, что и сделала перестройка.

Ю. Поляков вспоминает о своей повести «ЧП районного масштаба» и фильме по ней, напоминая нам о «погромном» характере перестройки: «Фильм выпустили в 1988 году. В Госкино его приняли со сдержанной доброжелательностью. Чёрный миф о советской власти начали формировать уже тогда. Зачем? Стало ясно позже… Давала советская власть поводы для жёсткой критики? Давала. Заслуживала она уничтожения? Нет, не заслуживала, её можно было реформировать, приспособив к новым целям. Но решение приступить к ликвидации уже приняли. И мастера культуры – кто сознательно, кто невольно, кто по наивности – стали работать на этот проект. Автор этих строк не исключение. Некоторое время лента шла на «закрытых экранах», что только придало ей скандальной остроты. Потом выплеснулась в кинотеатры, вызвав ажиотаж, шум, похвалы, но в итоге – полузабвение, в котором утонули почти все громкие премьеры и дебюты периода гласности. Кстати сказать, фильму «ЧП районного масштаба» в этом юбилейном для комсомола году исполнилось 30 лет. Годовщину не заметили. Фильм иногда показывают по телевизору, но знаковой лентой поздней советской эпохи, как «Москва слезам не верит», «Мы из джаза» или «Маленькая Вера», он не стал, оказавшись лишь яркой страницей перестроечного самопогрома» [23].

И это уже далекая история, у которой никогда не будет сослагательного наклонения. Но сегодня оказалось, что можно делать для спокойствия населения как бы миниоттепели, применяя для этого временные отключения от пропаганды. Именно так предстает фильм о Галиче на российском ТВ: «Очень достойный фильм о Галиче, изгнанном из СССР советской властью и, с большой долей вероятности, ею же и убитом в Париже, показали прямо на Первом канале. И там же — трансляцию вечера его памяти. Все это очень неожиданно потому, что Галич выглядит чуть ли не как прямой обличитель именно сегодняшней России. Он, по нынешним российским меркам, чистейшая «пятая колонна»» [24].

Это такое временное замещение коллективной мечты, продуцируемой новостными программами телевидения, на более приближенную человеку. Мечта греет и лелеет, она не носит агрессивного характера, что отличает новости.

Д. Губин обращает внимание на интересную характеристику современного человека — его реальное двоемыслие, которого раньше не было: «Важная черта HP (Homo putinus’а — Г.П.) — двоемыслие, допущенное в дом (в СССР, напомню, оно оставлялось за порогом). Это даже не двое-, а много- и разномыслие: синкретизм, механическое объединение взаимоисключающего. В голове тот же винегрет, что и в пейзаже за окном, где памятник Ленину повернут лицом к православному новоделу, а в героях разом Николай II и Сталин. НР одновременно проклинает «Гейропу», ездит на немецком автомобиле и вздыхает, что таких дорог, как в Европе, в России никогда не будет — хотя, конечно, мы величайшая в мире страна. Он знает, что РПЦ выродилась в КПСС, но зовет священника освящать офис; он не прочел и десяти страниц из Нового завета, но при этом уверен, что русский обязан быть православным» [25].

Советский человек всегда жил в мире надежд. Он не боролся с советским государством, даже когда не любил его, понимая бессмысленность этой борьбы. Но он продолжал жить возможной нормальной жизнью, как бы сегодня не хотят перевести всех того времени в мученические раздумья антикоммунистического толка. Перестройка на какое-то время выровняла надежды и реальность, но потом мечта вновь поднялась на недосягаемую высоту, хотя, казалось бы, все вокруг коренным образом поменялось.

Литература

  1. Frumkin R. Tripped up // thebaffler.com/salvos/tripped-up-frumkin
  2. Кочеткова Н. «Его знаменитый алкоголизм был экспериментом». Вся правда о жизни Венички Ерофеева и его автора. Интервью О. Лекманова https://lenta.ru/articles/2018/10/24/venechka/
  3. Сойфер В. «Кормушка», или Как меня выпроваживали из СССР // magazines.russ.ru/continent/1999/102/so16.html
  4. Сойфер В.Н. Сталин и мошенники в науке // www.pereplet.ru/text/soyfer30sep13.html
  5. Ерофеев В. «Москва-Петушки» и модель русского духа // www.dw.com/ru/%D0%B2%D0%B8%D0%BA%D1%82%D0%BE%D1%80-%D0%B5%D1%80%D0%BE%D1%84%D0%B5%D0%B5%D0%B2-%D0%BC%D0%BE%D1%81%D0%BA%D0%B2%D0%B0-%D0%BF%D0%B5%D1%82%D1%83%D1%88%D0%BA%D0%B8-%D0%B8-%D0%BC%D0%BE%D0%B4%D0%B5%D0%BB%D1%8C-%D1%80%D1%83%D1%81%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%B3%D0%BE-%D0%B4%D1%83%D1%85%D0%B0/a-45986372
  6. 15 культовых вещей, о которых мечтали в каждой советской семье // kulturologia.ru/blogs/061015/26572/
  7. Быков Д. СССР — страна, которую придумал Гайдар // gaidarfund.ru/articles/1154/
  8. Шестидесятые: удостоверение времени // www.kultpro.ru/item_634/
  9. Марголит Е. Советское кино, состоящее из орущего рта, или из одних поднятых рук, — это обидное заблуждение. Интервью // www.odnako.org/magazine/material/evgeniy-margolit-covetskoe-kino-sostoyashchee-iz-orushchego-rta-ili-iz-odnih-podnyatih-ruk-eto-obidnoe-zabluzhdenie/
  10. Дашкова Т. Любовь и эротика в сталинских комедиях // arzamas.academy/materials/967
  11. Как устроена советская повседневность // arzamas.academy/mag/225-soviet-daily-life
  12. Дашкова Т. Границы приватного в советских кинофильмах до и после 1956 года: проблематизация переходного периода // culture.wikireading.ru/28366
  13. Брусиловская Л.Б. Культура «оттепели» в России и Запад: от конфликта к диалогу // culture.wikireading.ru/74867
  14. Кургинян С. О коммунизме и марксизме — 95 // rossaprimavera.ru/article/9898647c?gazeta=/gazeta/259
  15. «Мне уже по барабану, а за детей и внуков страшно». Константин Кинчев о русском роке, рэпе, бесовщине и развале СССР // lenta.ru/articles/2018/10/26/alisa/
  16. Это вроде магии. Что скрывается за главными хитами группы Queen // bohemianrhapsody.lenta.ru/article-magic.html?utm_source=lenta&utm_medium=editorial_main&utm_campaign=bohemian-rhapsody
  17. Каменченко П. Комсомольская правда. Почему советской молодежью руководили враги народа, саботажники и шпионы // lenta.ru/articles/2018/10/25/komsomol1/
  18. Феклисова Н. Звездный час разведчика Александра Феклисова. Немецкий физик-атомщик Клаус Фукс помог СССР ускорить создание своей ядерной бомбы // nvo.ng.ru/spforces/2018-10-26/10_1019_physicist.html
  19. Филлипов А. Ф. Бобков «раскрыл» все тайны КГБ на телеканале «Дождь». Лучшей иллюстрацией к программе была бы фраза одного из интервьюеров: “Я немного недопонял” // www.ng.ru/tv/2013-12-02/100_bobkov.html
  20. Быков Д. Один // echo.msk.ru/programs/odin/2255406-echo/
  21. Воронов В. Одобрить и… снять // www.sovsekretno.ru/articles/id/6007/
  22. В Париже скончался известный советский писатель-диссидент // hvylya.net/news/digest/v-parizhe-skonchalsya-izvestnyiy-sovetskiy-pisatel-dissident.html
  23. Поляков Ю. «Я был инструктором райкома…» // izborsk-club.ru/16030
  24. Новопрудский С. Молчаливая ложь // www.gazeta.ru/comments/column/novoprudsky/12031753.shtml
  25. Губин Д. Советикус, постсоветикус и Хомо путинус // www.rosbalt.ru/blogs/2018/04/21/1698001.html

Подписывайтесь на канал «Хвилі» в Telegram, страницу «Хвилі» в Facebook.

[print-me]
Загрузка...


Комментирование закрыто.