Самоубийство Европы

Андрей Тесля

Европа в 1914 году

Арнольд Тойнби в мемуарах, написанных уже в 60-х годах, совсем в другом мире, вспоминая о юности – о первом, кажется, лете, проведенном после окончания университета, рассказывал о том, как отправился в путешествие по Европе – где паромом, где пешком, где третьим классом поезда. Это было непосредственно перед Первой мировой войной. И Тойнби пишет – уже тогда, когда во всю развивался ЕЭС и были уже модными рассуждения на тему «Европейского единства» — что те, кому не довелось жить до 1914 г., не знают, что Европа уже была единой – именно перед мировой войной.

 

Разумеется, «единство» — это всегда «единство для кого-то»: так, говоря, что «мир стал единым», в этот мир мы не помещаем какие-нибудь забытые уголки, которые не надо искать особенно далеко и в экзотичных местах – вполне подойдет какая-нибудь русская деревня – и подразумеваем, что он стал относительно «единым» для нас, достаточно быстро, чтобы эту перемену явственно осознать. Так и «единство Европы» было единством для высшей части среднего класса – но для нее оно означало возможность странствовать по ней, в принципе, без документов – надзор был бдителен к «подозрительным» и к «низшим классам», стремясь привязать их к месту, но человек «приличный» мог не заботиться об этом (за исключением Российской Империи – достаточно вспомнить многочисленные мемуарные зарисовки иностранцев о пересечении русской границы, где их поражал досмотр и требование документов). Государство – которого боялся Спенсер, в апокалиптических тонах описывая правительственную власть, под разными предлогами забирающуюся во все новые и новые сферы человеческой жизни – от образования до здравоохранения – на наш современный взгляд почти отсутствовало: даже информацию о том, где и кто родился, оно (за исключением Франции) продолжало получать от приходов, налоги были преимущественно косвенные – в том числе и потому, что возможности достоверно узнать об уровне доходов своих граждан для того, чтобы затем взымать в казну положенный процент, не было никаких возможностей. Единая валюта, о которой долго мечтали многие из послевоенных европейцев – и которая теперь выглядит уже не столь однозначно-привлекательной задумкой – существовала на практике, поскольку действовал золотой стандарт – и британскому путешественнику, коли он не хотел связываться с банковскими конторами, следовало лишь взять не билеты Английского банка, а запастись гинеями. Переживания, связанные с обменным курсом, правда, отчасти могли доставить некоторое беспокойство – по той причине, что одни страны придерживались золотого, другие серебряного, а третьи были уверены в верности биметаллического стандарта, ценовое же соотношение двух драгметаллов колебалось – впрочем, с такой неторопливостью, что мы сейчас вряд ли можем оценить их тревоги.

 

Земля по-прежнему считалась самым надежным вложением денег – и, что, возможно, важнее, оставалась весьма значима с точки зрения приобретения социального престижа. Человек, добившийся прочного успеха, должен был быть помещиком: власть была неподвижна, перемещаться с места на место было уделом низших. Индустриальная цивилизация в этом отношении многие вещи оставила неизменными – как выразительно напоминает Зигмунд Бауман, достаточно вспомнить внешний вид заводов и фабрик начала XX века: владелец возводил их, держа в голове рыцарские замки, тратясь на архитектуру и декор, рядом располагая заводоуправление и свой особняк, а нередко и в одном и том же здании. Он врастал в землю – и мыслил себя «фабричным бароном», «рыцарем капитала» — обзаводясь своим укреплением, вокруг которого размещались – как в старину лепились к замку постройки крестьян – жилища его работников, которые не могли рассчитывать на подобную долговечность.

Если новая аристократия подражала старой, то и старая никуда не делась – она демонстрировала достаточную способность усвоить перемены, сохраняя свое положение: не столько она «упадала», сколько другие росли быстрее. Все помнят по литературе хрестоматийные истории о том, как дочери графов выходили за банкиров, а сыновья герцогов женились на дочерях фабрикантов – но это-то как раз и демонстрирует «хорошую форму», в какой старая аристократия встречала XX век, оказываясь способной вбирать в себя и перерабатывать под себя все новые и новые поколения «успешных» людей, включая их в существующие сети и иерархии и тем самым превращая возможных противников в союзников или в тех, кто надеется со временем ими стать. Эта аристократия едва ли не больше всех делала Европу действительно единой – Соединенное Королевство, Франция (сначала империя, а затем республика), Российская, Германская и Австро-Венгерская империи – все эти и другие, относительно мелкие, политические образования могли быть в самых сложных отношениях друг с другом, но их аристократии не были только «национальными» или «имперскими» — в первую очередь они были единой европейской аристократией, связанной родством, свойством, соседством, общей культурой – способом проводить время и видеть мир.

Мир Европы до 1914 г. был монархическим – на этом фоне выделялась лишь Франция, но с ней смирились и к ней привыкли – после всех потрясений с 1789 г. соседи приняли «Французскую Республику» без восторга, но с пониманием – как странное исключение, но которое надлежит терпеть, раз ей удалось каким-то образом достигнуть внутреннего мира в бесконечно тревожимой стране. Собственно, аристократии могут жить без монархии, но монархии без аристократии – нет, и «хорошее самочувствие» европейской аристократии демонстрирует неплохое положение монархий – более или менее им удавалось встраиваться в меняющийся мир, все в большей степени уходя от сиюминутной политической активности (предоставляя ее партиям и кликам) и беря на себя роль арбитра (сила которого, помимо прочего, обеспечивалась традиционным контролем над армией).

Все эта Европа осознавала себя единым миром – отделяя себя от остального пространства – тем миром, где действует международное право, субъектами которого являются отдельные державы. Прочие земли – объект, с ним можно и нужно делать то, что возможно и желаемо, но договаривающимися сторонами являются европейские державы: как можно или нельзя поступить с Китаем или что Россия может потребовать от Турции в 1878 г. – определялось не только и не столько в переговорах с Китаем или с Турцией, но европейскими державами между собой – как «семейное дело»: «европейский концерт» и был той «единой Европой», где каждый должен был учитывать другого, а война хоть и сохранялась как ultima ratio, но решающим этот довод был в конкретном споре – презумпцией было, что само существование другого под вопрос не ставится. Правда, этот мир стал разрушаться до 1914 г. – не только через вхождение Северо-Американских Штатов в дела, которые ранее были «исключительно европейскими», но и через размывание круга того, кто является субъектом – и через все меньшую ясность, что является «правильной войной» (как писал Карл Шмитт, борьба против «войны как таковой», моральное требование признать всякую войну незаконной, приводит к тому, что война утрачивает свои пределы, враг больше не имеет прав, а, следовательно, с одной стороны, против него позволено все, что угодно – а, с другой, «войны» больше нет – есть «полицейские операции», «меры по охране порядка» и т.п.). Но то, что в фундаменте европейского мира пошли подвижки – стало очевидно лишь много лет спустя, когда здание уже обвалилось.

1914 год и стал этим обвалом, датой, после которой всякий европеец мог с полным правом сказать, что «мир никогда не будет прежним»: достаточно сравнить мир в 1914 и в 1918 г. – за четыре с небольшим года войны не стало трех европейских империй (или четырех, если в их число включать Порту, для чего есть масса убедительных аргументов), разрушилось прежнее полусословное общество, началась эпоха идеологий. Post factum сильнее всего хочется предположить «неизбежность катастрофы» — уже потому, что утверждая «логичность» происшедшего, мы тем самым возвращаем разум в историю и тем самым обретаем хотя бы покой «понимания». Но, быть может, ирония истории в том, что к катастрофе 1914 г. привела цепь случайностей и отнюдь не необходимых поступков – начиная с Сараевского выстрела и заканчивая недопониманием позиций каждой из сторон в треугольнике Вена-Берлин-Петербург. Европейский мир перед катастрофой был хрупок – в этом смысле можно согласиться с «логичностью» происшедшего, поскольку случайности накапливались, и система не была способна с ними справиться – как о весьма пожилом человеке, причиной смерти которого стала обычная простуда, трудно сказать, что смерть его была случайна, хотя в то, что именно простуда стала летальным заболеванием, не было никакой необходимости. Но история все-таки не биология – и, миновав благополучно развилку 1914 г., европейский мир отнюдь не был обречен на то, чтобы получить мировую войну годом или двумя позже – он менялся и менялся существенно иначе, чем то направление, которое получил после лета 1914 года.

Двадцатый век, начавшийся в 1914 г., и который вряд ли можно считать завершившимся и сейчас, был одержим стремлением «восстановить порядок», «вернуть» или «переучредить норму», памятью о самой возможности которой снабжал оставшийся в прошлом – но реальный как воспоминание – XIX век.

Источник: Русский журнал

[print-me]
Загрузка...


2 комментария

  1. Хороший текст. Спасибо. Я бы только добавил, что причиной первой мировой войны были:
    а. военно-политические союзы в Европе
    б. имперские интересы и противоречия между странами- участниками этих военно-политических союзов.
    в. не хотели долго воевать, максимум несколько месяцев, то есть верхи не понимали масштабы противоречий и мощь экономик и мощь армий в новую эпоху.

  2. Первым о Европейском единстве говорил Александр I